Library.Ru {2.3} Читальный Зал




Читателям   Читальный зал   Гаральд Мюллер

Гаральд МЮЛЛЕР

Тихая ночь

© Перевод с немецкого Л. Бухова

Действующие лица:
Мать, 68 лет
Вернер, 45 лет

Комната для двух человек в доме для престарелых. Ее половины являются зеркальным отражением друг друга. Посредине комнаты стол, умывальник и шкаф-гардероб, предназначенные для совместного пользования. Одна половина комнаты имеет нежилой вид. Там стоит кровать без постельных принадлежностей с пружинным матрацем, рождественский венок из еловых веток.

Примечание:
Хор из 6-10 пожилых людей репетирует под аккомпанемент фисгармонии рождественскую песню "Тихая ночь" (нем. "Stille Nacht", песня сочинена в Австрии в 1818 г., музыка Франца Грубера, слова Йозефа Мора). Поющие не видны. Пение доносится из большого помещения, – например, из столовой дома для престарелых, – расположенного на достаточно большом расстоянии от комнаты Матери. Режиссер может включать фонограмму чаще или реже, чем это предлагает автор. Но это обязательно должна быть специально записанная фонограмма с голосами неумело поющих пожилых людей, которые репетируют в течение всего времени действия. Обрывки случайных разговоров во время репетиции могут быть включены в фонограмму, но они не должны иметь отношения к сюжету пьесу. Использование готовой пластинки с этой песней будет противоречить замыслу автора.

Мать спит в одежде на голом матраце, укрывшись темным одеялом. Пение стариков. Стук в дверь. Мать не реагирует. Стук повторяется. Никакой реакции. В комнату входит Вернер, ставит на пол картонную коробку, садится и наблюдает за спящей. Закуривает сигарету. От щелчка зажигалки Мать шевелится. Тогда Вернер агрессивно щелкает зажигалкой несколько раз подряд. Мать открывает глаза и смотрит на Вернера.

Мать. Вернер...

Вернер. Здравствуй мама.

Мать. Что-нибудь случилось?

Вернер. С чего ты взяла?

Мать. Но ты приехал уже сегодня?

Вернер. А почему нет?

Мать. Но ведь обычно – за три дня до праздников. Обычно ты приезжаешь за мной только за три дня до праздников.

Вернер. Да, да, конечно... Все не так просто.

Мать (садится, надевает домашние туфли и замечает картонную коробку). Что это там, в коробке?

Вернер. Рождественский подарок.

Мать. Рождественский подарок?

Вернер. Это сюрприз.

Мать. Вернер, что случилось?

Вернер. Ничего.

Мать. Мальчик мой... (Целует его, подходит к зеркалу, поправляет одежду и прическу.) Ты бы хоть позвонил. А теперь у меня совершенно ничего не собрано. Блузка не поглажена, туфли не почищены... (Подходит к шкафу, на котором лежат два чемодана.)

Вернер. Мама, послушай...

Мать. Мне большой взять или маленький? Ах да, сперва кровать Хельги. Ты мне совсем заморочил голову. (Аккуратно расстилает темное одеяло поверх матраца.) Здесь я сплю только днем. Так меньше возни. Сними пальто. Не то помнется.

Вернер. Не помнется.

Мать. Ты все так же много куришь?

Вернер. Да.

Мать. Вернер! Ты опять вырос. Боже, какой большой у меня сын.

Вернер. В мои годы уже не растут.

Мать. Да? Ну тогда я стала меньше ростом. (Смеется.)

Вернер. В тебе погиб комик, мама.

Короткая пауза.

Мать. Вернер, ты чем-то озабочен?

Вернер. А где фрау Кох?

Мать. Но я же вам написала. У нее отказало сердце. Еще на прошлой неделе. Я же написала вам.

Вернер. Возможно. У меня голова занята другим.

Пауза.

Мать. Хельга Кох была моложе меня на пять лет.

Вернер. Неужели?

Мать. Да, я старше ее на целых пять лет. (Указывает на коробку.) Убери это с дороги. Не то я споткнусь.
Вернер послушно выполняет ее просьбу.
Утром мы еще ели рогалики. В кафе "Лоренц", тут, напротив. Рогалики с кофе. Как обычно. Ах, нет, она же не захотела рогаликов. Как странно. А всегда брала рогалики. Только в то утро не захотела. Заказала кофейно-сливочное пирожное. Должно быть, уже что-то предчувствовала и ей захотелось еще раз попробовать вкус пирожного. В последний раз. Очень странно. Да, такое бывает. А когда мы вернулись, она легла. Ей было как-то не по себе. И через два часа умерла. Иногда это происходит как по расписанию.

Вернер. Жаль, она была милая женщина.

Пауза.

Мать. Ты без шапки?

Вернер. Моя шляпа в машине.

Мать. На таком холоде.
Пауза. Мать выглядывает в окно.
Новый "мерседес"?

Вернер. С иголочки. Хорош, да?

Мать. Ты опять меня привяжешь?

Вернер. Пристегиваться нужно обязательно. Здесь нет пепельницы?

Мать. Нет. Разве только вот это...
Негромко – хор. Мать берет с подоконника подставку от цветочного горшка, старательно моет, вытирает и ставит на стол. Вернер стряхивает пепел и затягивается.
Я теперь иногда хожу на кладбище.

Вернер. Из-за фрау Кох?

Мать. Нет. Подышать воздухом.

Пауза.

Вернер (тушит сигарету, раздраженно). Да кто это там все время поет?

Мать. Это те, кто на Рождество остается здесь, сынок. Они в сочельник смогут спеть для самих себя. Репетируют уже целых две недели. Постоянно одно и то же. Ничего не могут запомнить. Склероз.

Оба прислушиваются.

Вернер. Что ж... теперь у вас даже есть лифт...

Мать. И что тут такого?

Вернер. Ну... не нужно взбираться по лестнице. И центральное отопление, ковры повсюду. Здесь стало совсем уютно.

Мать. Уютно? Благодарю покорно.

Вернер. Но почему? Некоторые даже не хотят уезжать.

Мать. Какая ерунда. С чего ты взял?

Вернер. Мне так показалось.

Мать. Ему, видите ли, так показалось. На Рождество каждый хочет быть дома. Знаешь почему? Потому что это праздник любви. (Достает сверток с подарком.) Ну-ка, для кого это?.. Нет, пусть это пока останется тайной. Вообще-то, ты не заслуживаешь подарка. Является – ни того, ни с сего – на четыре дня раньше обычного, озорник.

Вернер. Да, мама, видишь ли...

Мать. Хватит об этом. Я уже не сержусь. Но ведь у меня... совсем ничего не собрано. Блузка не поглажена, туфли не почищены...

Вернер. Мама, если тебе хочется остаться здесь...

Мать. Не беспокойся, я поеду. Несмотря на Ильзу и все прочее. Все мы порой странно себя ведем. (Снимает домашние туфли и влезает на стул, чтобы достать со шкафа чемоданы.)

Вернер. Ты напрасно суетишься, мама. Выслушай меня сперва.

Чемоданы едва не падают на голову Матери.

Мать. Неужели ты не можешь помочь своей старой матери?
Вернер снимает чемоданы. Мать садится.
Совсем голова закружилась. Нет, в Рождество Христово человек должен быть в кругу своих самых любимых.

Вернер. Что, что, что?

Мать. Ничего, мне уже лучше. (Кладет на стол меньший чемодан и открывает его.)

Вернер. У меня к тебе важный разговор.

Мать раскрывает все дверцы шкафа: половина, принадлежавшая покойной, пуста.

Мать. Посмотри, дитя мое, – это была Хельга Кох. Скоро и здесь будет так же пусто. Знаешь, Вернер...

Вернер. Мама!..

Мать. Не перебивай меня, пожалуйста. У меня к тебе тоже важный разговор. Да-да-да, очень важный... Прогнали... Выбросили, словно мусор... Ты виноват. (Приносит к столу белье.) Ах да, вот что: ни за что не соглашайся идти в приют, если уж до этого дойдет дело.

Вернер. Но, мама!

Мать. Это тебя убьет.

Вернер. За такие-то деньги?!

Мать (осторожно выглядывает в коридор, затем – негромко). А наш новый управляющий?!

Вернер. Он толковый человек. Столько усовершенствований. Для вас же старается.

Мать. Старается. Чтобы мы в половине одиннадцатого были в постели. Этот Лемке настоящий тиран. Как Сталин. Постоянно изобретает что-нибудь новенькое. В половине десятого – в постель. Что мы, дети? Мы уже достаточно взрослые, чтобы смотреть телевизор. И еще пристает ко мне, этот фрукт.

Вернер (мягко). В половине одиннадцатого, мама.

Мать. Что?

Вернер. Вам полагается быть в постели в половине одиннадцатого.

Мать. То есть, как? В половине десятого. Что ты болтаешь? Разве я стала бы говорить? Уже в двадцать один тридцать. Половина одиннадцатого – какая ерунда. Это же двадцать два тридцать. (Пауза. Укладывает вещи.) Вы совсем не читаете моих писем.

Вернер. Ну мама, знаешь что...

Мать. Да-да-да. У меня пальцы болят от писанины, а вы ни строчки не читаете.

Вернер. Разумеется, читаем. Но ты же сейчас сама сказала: половина одиннадцатого.

Мать. Это когда же.

Вернер. Вот только что.

Мать. Вздор. Только что я укладывала вещи, Вернер, я пока что в своем уме. А в письме я написала – половина десятого. Черным по белому. Вот на этом столе. Двадцать один тридцать. Именно в это время Лемке отправляет нас в постель. В двадцать один тридцать. А теперь ответь: когда заканчиваются телеспектакли? Я имею в виду длинные. Вот видишь. Именно поэтому. Именно поэтому здесь все не выносят его. Мы его терпеть не можем. Ну что уж такого можем мы натворить? Почти все – за семьдесят. Нет, на Рождество Христово нужно буквально бежать отсюда прочь. Хоть в праздники ничего не видеть и не слышать. И все эти безобразия из-за нового управляющего. Он опасный человек. Позволяет себе в чем-то нас подозревать. Мы же старые люди. Просто смешно. Да все уже давно и думать забыли о таком. Пусть сам отправляется на боковую в половине десятого. Мы и без него знаем, что нам можно и чего нельзя. Весенние настроения глубокой зимой! Пусть на себя посмотрит. А что касается меня... Нельзя такому доверять дом для престарелых. Запретить по закону.

Вернер. Мама, да не волнуйся ты.

Мать. Что, разве неправда? Чистейшая правда. Постоянно придумывает что-нибудь новенькое. И ни капли не стыдится, негодяй, и еще пристает ко мне.

Вернер. Что, что?

Мать. Хватит об этом. Я не могу говорить с тобой о подобных вещах.
Пауза. Мать укладывает вещи. Вернер закуривает новую сигарету.
Я теперь хожу на кладбище.
Пауза.
А знаешь почему?

Вернер. Знаю.

Мать. Откуда?
Пауза.
Откуда ты знаешь?
Пауза.
Как поживают дети?

Вернер. Спасибо, хорошо. У Ильзы много хлопот с ними.

Мать. Много хлопот. Их же всего двое. А вас было пятеро. Но разве я жаловалась?

Вернер. Ильза тоже не жалуется

Мать. Погоди, все еще впереди. А тремя детьми больше – это не шутка.
Продолжает укладывать вещи. Негромко – хор.
Как подвигается пристройка.

Вернер. Пристройка?

Мать. Пристройка с комнатами для гостей.

Вернер. Ах, пристройка...

Мать. Да. Уже готова?

Вернер. Ну-у... почти.

Мать. Вот и чудесно. Тогда я в этот раз...

Вернер (перебивает). Ильза просто счастлива. Так надоела эта бесконечная грязь...

Мать. А что тогда говорить мне? Я пережила это трижды.

Вернер. Где?

Мать. Как где? На старой бойне. Тебя еще не было на свете. Когда мы пристраивались в первый раз и во второй. Тогда ты еще не увидел свет мира. Отцу вечно всего было мало. Постоянно что-то пилили и приколачивали. Да, я пережила это трижды. Мы три раза пристраивались.
Пауза.
Значит, теперь у вас и для меня хватит места.

Вернер. Вообще-то, да.

Мать. Вообще-то?

Вернер. Да, ты знаешь, мама...

Мать (быстро). Вы ко мне давно не приезжали. В последний раз, кажется, в середине августа.

Вернер. Я был в сентябре. В конце сентября.

Мать. Ну да, из-за подписи. Когда ты продал Эрленбахский луг. Свалился тогда, как снег на голову.

Вернер. Как ты можешь, мама?

Мать. Да-да-да. Застиг врасплох и уложил на обе лопатки.

Вернер. Но ведь не только из-за подписи. Мне просто хотелось тебя повидать.

Мать. Неправда. Только из-за Эрленбахского луга. Который вообще-то по закону принадлежит мне. Я ведь уже стара. Я могу быть откровенной. Мне уже нечего терять. Ты приезжал только ради подписи. Заскочил на минутку. Дитя мое. Да, здесь ты беззащитен, любой готов принести тебя в жертву.

Вернер. Но ведь все было совсем не так, мама.

Мать. Нет так. (Берет из стопки белья носовой платок и сморкается.)

Вернер. Я выбросил на рынок кровяную колбасу.

Мать. Ну и что?

Вернер. Ты же знаешь, что это значит.

Мать. Не вижу ничего особенного.

Пауза.

Вернер. Сверхкрупная баночная расфасовка для семейного стола. По самоубийственной цене.
Пауза.
Господи, да я почти три месяца крутился, как белка в колесе.
Пауза.
Мама...

Мать. Свиная или говяжья?

Вернер. Комбинированная.

Мать. С комбинированной возни много. (Достает из шкафа чистый носовой платок и кладет его на стопку белья.) Я не хотела тебя упрекать, дитя мое.

Вернер. Но так прозвучало.

Мать. Ах, Верни...
Пауза. Хор.
А теперь? Что собирается мой сын выбросить на рынок теперь?
Вернер молчит.
Что ты теперь выбрасываешь на рынок, Вернер.

Вернер. Почему ты спрашиваешь?

Мать. Потому что ты не снимаешь пальто.

Вернер (коротко). Зельц по-домашнему.

Мать. Зельц по-домашнему – боже мой, вот уж с ним-то возни! Ни днем, ни ночью покоя не будет. А я сижу здесь, сложа руки, и бездельничаю.

Вернер. С зельцем по-домашнему можно пока не спешить. Рынок еще долго будет в нем нуждаться.

Мать. Почему же тогда не снимаешь пальто?

Вернер снимает пальто. Мать убирает со стола чемодан.

Вернер. Я все прикидываю насчет Карла Бюттнера. Его рецепт и моя сеть сбыта.

Мать (в ужасе). Старший из Быков-Бюттнеров?

Вернер (подражая рекламе). Зельц Бюттнера полезен и вкусен.

Мать (иронически). Так уж?

Вернер. Даже для язвенников. Даже для диетиков. Ты-то знаешь, что это значит.

Мать. Еще бы я не знала, что это значит. Тебе не нужно меня убеждать, дитя мое. Такой постный зельц – редкость. Такая усвояемость...

Вернер. Поначалу мне придется вколотить в это дело приличные деньги, зато уж потом останется только сливки снимать. Без суеты. У нас будет классная фирма зельца. Солидная немецкая фирма зельца. Суперфирма зельца в Европе.

Мать. Карл Бюттнер из Фридерикендорфа...

Вернер. Карл нормальный мужик. У меня с ним будет полный порядок. Без суеты. Он иногда пытается играть в наивность, но я все эти номера наизусть знаю. Сам уже все перепробовал.

Мать. Не верь этим людям из Фридерикендорфа, Вернер. Лучше бы тебе поладить с нашими. А с теми не стоит иметь дело.

Вернер. Все будет учтено в договоре. Все уже точно подсчитано. Абсолютно без суеты. Никаких сюрпризов быть не может.

Мать. Господи, знал бы отец...
Снимает со стены портрет отца в рамке.
В случае укрупнения: мужчина в костюме мясника, в руках пневматический молот для забоя скота.

Вернер. Отец...

Мать. О чем ты?

Вернер. Да нет, ничего.
Мать стелет на стол гладильное одеяло, затем резко распахивает дверь и выглядывает в коридор.
Ну что там опять?

Мать (достает спрятанный в ее постели утюг). Мне же хочется привести себя в порядок для вас. А в комнате гладить запрещено. Экономят электричество. Ты можешь оказать мне услугу?

Вернер. Что, что, что?

Мать. Постереги в коридоре, Вернер. Вдруг этот тиран Лемке явится. (Подходит к электрической розетке.) Ну? Иди же.

Вернер. На таких, как он я быстро нахожу управу. Твоя личная жизнь – не его дело. Мне, наверное, стоит повнимательнее перечитать правила. Тогда он сразу перестанет совать нос.

Мать. Но не проговорись, что это из-за меня. А то он мне устроит сущий ад. И обязательно скажи насчет телевизора, ладно? Длинные телеспектакли заканчиваются в начале одиннадцатого. И что он сам курит в туалете. Если он вздумает говорить тебе дерзости.

Вернер. Я скажу, мама. Все будет нормально.

Мать. Господи, Вернер, что бы я без тебя делала... (Достает из шкафа блузку, раскладывает ее на одеяле. Пауза. Хор.)

Вернер. Но вообще-то ты неплохо здесь устроена.

Мать. Неплохо устроена... Не надо себя убеждать. Я-то представляла себе, что все это куда более прилично. (Идет к умывальнику и берет стакан.)

Вернер. Теперь в твоем распоряжении вся комната, целиком. Хоть на роликах катайся.

Мать. Что еще за фантазии...

Вернер. А счет мы будем оплачивать полностью. Договорились?
Пауза.
Даже если они снова повысят плату за содержание.

Мать (держит стакан под краном, но вода течет мимо; испуганно спрашивает). Они что, опять хотят... повысить плату?

Вернер. Ну-у-у...

Мать. Но почему вдруг?

Вернер. Жизнь дорожает и у вас.

Мать. Да-а... жизнь дорожает.

Замечает свою оплошность, набирает воду в стакан и несет к столу. Вернер грозит ей насмешливо пальцем.

Вернер. Может, у вас, старичков, к зиме аппетит разыгрывается?

Мать. Да ну тебя, Вернер...

Вернер. А вам никогда не приходит в голову тряхнуть стариной?

Мать. Ну и юмор у тебя.

Вернер. Но что бы ни случилось, наличность будет поступать в приют, как всегда, бесперебойно. Необходимые затраты не подлежат дискуссии. Переводы продолжают поступать. Без лишних разговоров. Даже, если Руди и Карли станут по-прежнему жмотничать. Я буду переводить.

Мать. Спасибо, дитя мое.

Вернер. Не нужно меня благодарить, мама.

Мать. Я лучше знаю.

Мать набирает в рот воды, брызгает немного на утюг, затем на блузку. Вернер брезгливо отворачивается и, встав с места, мечется по комнате.

Мать. Что с тобой?

Вернер. Ничего.

Мать. Ты меня нервируешь. Сядь на место.
Вернер садится, достает из кармана блокнот и начинает делать подсчеты. Пауза. Хор.
О чем ты задумался, Вернер?
Пауза.
Ну как хочешь.

Вернер. О том, что мои дела выглядят вовсе не радужно. Двойная салями уже не идет, как раньше. И на деревенскую ливерную экстра спрос тоже падает.

Короткая пауза. Мать гладит.

Мать. Ты ведь хочешь что-то этим сказать.

Вернер. То, что я нуждаюсь в крепком денежном вливании.

Мать. Так. И что дальше?

Вернер. А что, если отказаться еще от чего-нибудь?.. От какой-нибудь недвижимости...

Мать. Я знаю, что ты имеешь в виду. Об этом не может быть и речи.

Вернер. Я же не говорю о чем-то конкретном. Просто смешно слушать.

Пауза.

Мать. А твой новый "Мерседес"?

Вернер. Боже мой, я же должен выглядеть солидно.

Мать. Каждые два года покупаешь новый.

Вернер. А сколько мне приходится работать, мама.

Мать. Отец этого не пережил бы, сынок.

Вернер. Ты же знаешь, мне самому это противно. И мне "Фольксваген" больше по душе.

Пауза. Мать гладит.

Мать. Но то, что вы меня не устроили в Шенталь...

Вернер. Что, что, что?

Мать. Там такой чудесный приют. И гораздо ближе к вам.

Вернер. Но зато там вид не такой живописный.

Мать. Неправда. Намного живописнее.

Вернер. Природа здесь богаче.

Мать. Много ли выхожу?

Вернер. Но сознание того, что ты могла бы...

Мать.Такого сознания у меня больше нет.

Вернер выглядывает в окно. Пауза. Хор.

Вернер. Господи, мама, пойми же и меня.

Мать. Я тебя давно поняла. Здесь, не успеешь выбраться за город, уже пора возвращаться. Так я уж лучше сразу иду в кафе "Лоренц". Есть рогалики. Или на кладбище. Ведь от рогаликов поправляются... А в Шентале я была бы у вас под боком. Только через поля пройти.

Вернер. Через поля пройти...

Мать. Ну... разумеется, в сухую погоду.

Вернер. А что сказали бы люди?

Мать. А-а-а, что уж там, мне все равно помирать скоро.

Вернер. А обо мне ты подумала? Фабрика колбасных консервов – это тебе не деревенская бойня.

Короткая пауза.

Мать. И тогда сразу спустят в подвал...

Вернер. Что, что, что?

Мать. Здесь, когда человек умирает, его сразу спускают в подвал.

Вернер. Мама.

Пауза.

Мать. Ну тогда через Грюнер Егер. От Шенталя в сторону Гальгенберга и влево, через Грюнер Егер. Я бы добиралась до вас меньше, чем за три часа.

Вернер. Три часа лесом.

Мать. А-а, кому я теперь нужна.

Вернер. Я побывал в десяти приютах. По меньшей мере. Этот – просто создан для тебя.

Мать. Но тогда здесь не было Лемке.

Она снова прячет утюг и вешает блузку на плечики.

Вернер. Лемке, Лемке, Лемке!

Мать. Ильза говорила – три.

Вернер. Что – три?

Мать. Ты ездил только в три приюта.

Вернер. В три? Как же так – в три? По меньшей мере в шесть.

Нервно прикуривает от окурка новую сигарету.

Мать. В три, Вернер. Слух меня пока не подводит. Хоть это у меня осталось.
(Поглаживает его, при этом пошло и назойливо декламирует.)

Мой слух мне служит верно, да-да-да.
Я в тихом стуке твоего сердечка, –
Пускай уста не молвят ни словечка, –
Тишайший отзвук уловлю всегда.

Вернер (со злостью). Ну хорошо, допустим, я был только в трех.

Мать. И два из них оказались слишком дороги для тебя.

Вернер. А я виноват, что вы с отцом отказались от пенсионной страховки?

Мать. Господи, господи. (Ставит стакан на умывальник и при этом замечает свои туалетные принадлежности. Бросает взгляд на чемодан.) Ну вот, теперь придется брать большой. Забыла туалетные принадлежности. Впрочем, так даже лучше. Тогда и подарки для вас поместятся.

Начинает перекладывать вещи. Пауза. Хор.

Вернер. Ведь Руди тоже не умирает с голоду. Теперь он уже взялся за подземное строительство. Представляю, как ты будешь хвастаться: мой высотно-подземный строитель Руди.

Мать. Руди способный мальчик.

Вернер. Еще бы, он даже на дерьме способен зарабатывать.

Мать. Почему ты так говоришь о своем брате?

Вернер. Потому что для меня, как ты утверждаешь, два приюта оказались слишком дороги.

Мать. У Рудольфа очень доброе сердце.

Вернер. Ну конечно. В особенности для его многочисленных симпатий.

Мать. Для кого?

Вернер. Для его баб. Сплошь расфуфыренные вертихвостки. Попробовала бы Ильза показаться в таком виде. Они же все – шлюхи.

Мать. Просто моего Руди всегда все любили. (Показывает маникюрный прибор.) Это он мне прислал к Рождеству. Смотри – крокодиловая кожа. Дорогая вещь. И двое ножничек. Для рук и для ног. Руди обо всем помнит. Пилочку я, пожалуй, оставлю. Она уже раз чуть было не пропала. Дело в том, что Хельга Кох...

Вернер. Покажи-ка. (Она подает прибор.) Рекламный сувенир. От Бушке и компании. Я получил для Ильзы точно такой же.

Мать. Рекламный сувенир?..

Вернер. Вот таков твой любимчик и его доброе сердце.

Мать. Вообще-то, здесь курить запрещено.

Вернер. Я могу выйти.

Мать. А сам Лемке дымит, как труба. И на кухне, и в туалете. Но зато, если поймает кого-нибудь из нас, лишает десерта. Целую неделю без компота. Остается благодарить Бога, что не куришь.
Короткая пауза.
И все равно – Руди очень милый. (Начинает с отсутствующим видом подпиливать ногти. Пауза. Хор.)
Как дела у Юргена?

Вернер (сухо, все еще обиженно). Спасибо, хорошо.

Мать. Он уже ходит в школу, правда?.. Твой Юрген уже ходит в школу.

Вернер. Пошел в сентябре.

Мать. И хорошо учится... Он учится хорошо?

Вернер. Да.

Мать. Твой мальчик...
Пауза. Хор.
А Моника?.. Расскажи о ней. Почему ты замолчал?

Вернер. Когда слышишь подобные упреки...

Пауза. Хор.

Мать. А как учится Юрген?

Вернер. Мама...

Мать. Ну, как он учится?

Вернер. Хорошо.

Мать. А Моника? Наверное, тоже хорошо учится?

Вернер. Да.

Мать. Что ж, значит, оба ребенка учатся хорошо. (Подпиливает ногти.) У Моники, наверное, неплохо идет рукоделие.

Вернер. Нет.

Мать. Неужели?

Вернер. Рукоделие ее совершенно не интересует.

Мать. Но как же так?..

Вернер. Только не переживай из-за этого.

Мать. Господи, дети, дети... а если пойти через Кайзерштайн, можно добраться еще быстрее.

Вернер. Прошу тебя...

Мать. Я как-то проверяла, вместе с отцом. Дело было зимой. Вот такой глубокий снег, А косули, Вернер, если бы ты видел косуль. Зимой они стадами собираются на склоне. И стоят там, прижавшись друг к другу, плотно-плотно.

Вернер. В самом деле?

Мать (сердито). Чтобы не замерзнуть.

Вернер (так же сердито). Кайзерштайн давно забетонирован.

Мать. Ты выдумываешь, сынок.

Вернер. Там построили трансформаторную подстанцию.

Мать. Тогда они перебрались в Грюнер Егер.

Вернер. Ну конечно. Туда, где прокладывают линию электропередачи.

Пауза.

Мать. Уже тогда ты искусал мне всю грудь. Вот таким маленьким.

Вернер. Тогда мне, пожалуй, лучше уехать.

Мать. Я всего лишь беспокоюсь о бедных животных.

Вернер. Отец сам торговал дичью.

Мать. Когда, хотела бы я знать.

Вернер. Даже браконьерствовал. Когда начал пить.

Пауза.

Мать. Как ты так можешь, – об отце?.. У него и ружья-то не было.

Вернер. А он ловил этих твоих Бэмби капканом.

Мать. Ты лжешь.

Вернер. А потом – молотом между рогами.

Мать. Все вранье!

Вернер. Просто у тебя память сдает. В этом отношении.
Пауза. Хор.
Пристреленных хуже покупали.
Оба зло смеются.

Мать. Почему ты постоянно стремишься меня обидеть?

Пауза. Хор. Оба прислушиваются.

Вернер. И еще это пение... (Мать подпиливает ногти.) Прекрати.

Мать продолжает подпиливать. Вернер отбирает у нее пилку.

Мать. Верни... Такого ты себе еще не позволял.

Вернер. Ты сведешь меня с ума.

Мать. А я купила вам такие чудесные подарки. (Раскладывает свертки возле чемодана.) Юрген, наверное, скоро пойдет в школу.

Вернер. Нет.

Мать. Почему нет?

Вернер. Потому что он уже в нее ходит.

Мать. И никто мне не сказал?
Продолжительная пауза.
Как бежит время... А Юрген хорошо учится?

Вернер (смотрит на Мать,стараясь сдержаться. Пауза. Затем мягко произносит.) Да, он учится хорошо.

Мать. А Моника, тоже?

Вернер. Моника тоже.

Мать. Ну, тогда они заслужили свои подарки.

Достает из-под кровати рельсы игрушечной железной дороги и укладывает их в чемодан.

Вернер. Электрическая железная дорога?

Мать. Да. Носится, как бешеная. Я проверяла. Дед Пекарский сторожил в коридоре. Да, мои внуки учатся хорошо... А Ильза все такая стройная?

Вернер. Конечно. Она просила передать тебе поздравления.

Мать. Разве Ильзы не будет на праздники?

Вернер. Ильза дома...

Мать. Но...

Вернер. Мама, я ведь, собственно, приехал только для того...

Мать. Да-да-да. Ты выпьешь кофе?

Вернер. Нет.

Мать. А чаю?

Вернер. Спасибо, нет.

Мать. Тогда, может, пива?

Вернер. Пожалуй.

Мать. Но от пива поправляются.

Вернер. Так будет пиво или нет? Господи, боже мой!

Мать. Ладно, ладно, сейчас принесу. Все мы, матери, такие. (Выходит.)
Вернер бессознательно насвистывает мелодию "Тихой ночи". Достает из кармана журнал и читает. Мать возвращается с открытой бутылкой пива. Когда открывается дверь, из коридора доносятся шаги и голоса.
Ну и суматоха там, в коридоре... Вилли уже открыл. Он просил передать тебе привет... Кроме хора, почти все уже уехали. К самым своим дорогим. Как и положено на Рождество. Пей скорее, я хочу видеть детей.

Вернер. А стакан?

Мать.Твой отец всегда пил из бутылки.

Вернер. А я всегда пью из стакана.

Мать берет с умывальника стакан и наливает. При этом она вплотную подходит к Вернер.

Мать. Я только что наткнулась на Лемке. Он всегда так смотрит... Будто ты мошенник...
Вернер отстраняется от нее, пьет и читает.
Вернер, что с тобой?
Пауза.
Я же тебя знаю.

Прикасается к нему.

Вернер. Оставь меня.

Вернер смотрит в журнал. Заметно, что он не читает, Мать укладывает вещи.

Мать. В пятницу я пришла на кухню. Там валяются старые тряпки. Просто так. Выброшенные. Они уже никому не нужны. Хотела взять тряпку для ночного столика, на нем постоянно пылится стекло. А там стоит Лемке и вдруг как заорет на меня: "Бабуля, оставь в покое эти тряпки!" Нет, он сказал: "Эту тряпку для пыли". Про тряпку, которая вовсе не для пыли. Она скорее походила на тряпку для окон. Но Лемке орет на меня как ненормальный, я так пугаюсь, что у меня чуть сердце не останавливается, и кладу тряпку на место. Как же так можно – нагонять страх на человека?! И как ты думаешь, что делает Лемке? Он берет тряпку и отдает ее этой Келер. А почему? Потому что она всегда ходит без чулок. Без чулок и с накрашенными губами. А ей уже далеко за семьдесят. Такова уж эта Герта Келер. Таким как она Лемке не говорит – бабуля. Ей он сказал: "Возьмите и вытрите пыль, фрау Келер". И это – тряпкой для окон. Ему – лишь бы меня оскорбить. И вот Келер начинает все протирать – и подоконник, и табуреты. Хотя там не было ни пылинки. И как ты думаешь, что делает Лемке потом? Лемке выгоняет меня вон. Вот, что такое этот Лемке. Никогда не знаешь, чего от него ждать. А на другой день он начинает ко мне приставать. (Ожидает реакции. Вернер листает журнал.) На следующий день Лемке начинает ко мне приставать!

Вернер. Что, что, что?

Пауза. Они смотрят друг на друга.

Мать. Я хочу, чтобы меня кремировали.

Вернер. Ах, вот как...

Мать. Это дешевле.

Вернер. И что ты хочешь этим сказать?

Мать. Разве я такая уж дряхлая? (Смотрится в зеркало.) Ленхен Гирнус уже семьдесят три. Она целыми днями несет Бог знает что. Анна Бремер кормит крыс. Я же еще не настолько выжила из ума, как они. (Разглядывает в зеркале свои волосы.) И не такая еще седая... Почему ты меня не слушаешь, мальчик?

Вернер. Господи, да мне нужно кое-что здесь посмотреть, мама.

Мать. Тебя что-то заботит.

Вернер. С чего ты взяла?

Мать. Все время думаешь о чем-то другом.

Вернер. Ты рассказывала мне о вашем Лемке. Ведь так?

Она доливает в стакан пиво.

Мать. Да. К шести часам этот тип обычно уже пьян. Еще до телевизионного дневника. Пьет беспробудно. А потом, как напьется, пристает ко мне. Ему уже под шестьдесят, а распущен, как в восемнадцать. (Держит перед собой ночную рубашку.) Как-то раз я уже разделась, стою вот так возле кровати, и вдруг он прямо входит. Ему, видите ли, нужно было о чем-то спросить. Будто бы. Потому что Хельга Кох только что умерла. И была уже в подвале. Взял и прямо вошел, не постучавшись. Он просто кобель. Ну тут уж я ему все выложила, что о нем думаю. Да твой отец еще в пятьдесят перестал мне с этим надоедать.

Вернер. Вообще-то, он своего не упускал.

Мать. Кто?

Вернер. Отец.

Мать. Вернер, как ты можешь такое... Меня тогда выручил Вилли Пекарский. Он как раз пришел забрать меня на партию виста.

Вернер. Тоже в ночной рубашке?

Мать. И тебе не стыдно? Он так его отчитал. Лемке оставалось только захлопнуть за собой дверь. (Снова обращает внимание на коробку.) Мы будем куда-нибудь заезжать?

Вернер. Нет, а что?

Мать. Ну, из-за этого рождественского подарка.
Пауза. Она садится на кровать.
Мне нужно собираться... а я снова уселась...

Вернер. Что с тобой?

Мать. Голова немного кружится.

Вернер. Голова кружится?

Мать. Уже прошло. (Кладет в чемодан ночную рубашку.) Принести еще пива?

Вернер. Спасибо, не надо.

Мать. Тогда я переоденусь. (Заходит за открытую дверцу шкафа.) Когда женщина переодевается, следует отвернуться.

Вернер. Но, моя мать...

Мать. Все равно. Ты не джентльмен.

Вернер садится к ней спиной. Мать снимает платье, гладит себя по бедрам и рассматривает во внутреннем зеркале шкафа свою фигуру. Одновременно говорит.

Мать. Ильза плохая мать.

Вернер. Да?

Мать. Потому что ничего не ест. В сорок лет ради фигуры не голодают. Она все еще думает о другом. Ты часто уезжаешь?

Вернер. Ну знаешь что, прекрати.

Мать. Ты еще вспомнишь мои слова. Когда меня уже не будет на свете. Не такую жену ты заслужил. Смотри, она тебе еще и ребенка преподнесет.

Вернер. Как ты можешь так говорить об Ильзе? Да я тебе запрещаю.

Мать надевает выглаженную блузку и костюм.

Мать. Она пожелала от меня избавиться – ты разрешил. Ильза совсем тебя околдовала. Да, да, мой мальчик, околдовала. И ее отец был такой же. Уйти на пенсию в шестьдесят лет. Ему, видите ли, хочется еще насладиться жизнью. Можно подумать, что мы когда-нибудь наслаждались жизнью. Это же надо – в шестьдесят. А твой отец еще целых десять лет проторчал на бойне. Нет, даже до семидесяти двух. Еще двенадцать лет. С молотом и топором. Пока с ним не случился удар. До глубокой старости. С топором и молотом. Быков тогда еще забивали молотом. Собственными руками, в лоб. Только в семьдесят три ему стало уже трудно. Но телят он забивал до семидесяти двух, топором. А по вторникам – вечно эта масса свиней. Ножом. И это – в семьдесят два. Или в семьдесят три? Во всяком случае – далеко за семьдесят, без оглушения. С одним ножом в руке. С голым ножом. Да, Лемке было бы не до смеха.
Пауза. Хор.
Сейчас я буду готова.

Вернер. Мама, тебе совсем не нужно переодеваться.

Мать. Позволь это решать мне. Я уже достаточно взрослая. (Закрывает дверцу шкафа и становится в позу.) Ну как?
Вернер бросает взгляд и продолжает читать.
Что ты там читаешь?

Вернер. Этот журнал издает наше объединение.

Мать. И что там написано?

Вернер. Ничего для тебя интересного.

Мать. Я сорок лет простояла в лавке.

Вернер. Вот именно – в лавке...

Мать. Мои очки в чемодане. Прочти мне, пожалуйста, дитя мое.

Вернер. Ну что тебе прочитать. Осенью на меня обрушится потоп свиней из Дании, а в июле мой оборот будет зависеть от рыночной ситуации с голландской говядиной.

Мать. Да-да-да, рыночная ситуация с говядиной... (Поправляет костюм.) Ведь я еще могу носить такие вещи? А? Недавно купила, вместе с подарками. Все для вас стараюсь. Первый костюм в моей жизни. И совсем недорого. На распродаже. Лемке меня просто не узнал. Угадай, как он меня назвал.

Вернер. Ах, мама...

Мать. Нет, ты угадай.

Вернер. Откуда я могу знать?

Мать. Милостивая государыня.

Вернер. Что, что, что?

Мать. Лемке сказал мне: "милостивая государыня". (Смеется.) Да, да, Вернер, – милостивая государыня. Мы ездили на рождественскую экскурсию. Я тогда надела его в первый раз. В субботу. До Швирсдорфа. Три часа езды автобусом. И там опять – только кофе с пирожными. Я заказала рогалики. И еще осмотр собора, так как раз заканчивалось венчание. Я потом всю обратную дорогу думала об отце.
Пауза. Хор.
Да-а-а...

Вернер. А ты, оказывается, еще весьма энергична.

Мать. Еще бы. Я и в самом деле еще очень энергична. Мне, в сущности, рано идти в приют. Вот только волосы меня старят. Ведь шестьдесят восемь – не так уж много.

Вернер. Шестьдесят восемь?

Мать. Он не знает, сколько лет его матери.

Вернер. Я думал, ты моложе.

Мать. Моложе? (Подходит к окну, смотрит в него и плачет.)

Вернер. Что с тобой?

Мать. В твоей новой машине тоже есть радио?

Вернер. Разумеется.

Мать. Мы опять по дороге будем слушать музыку?

Вернер молчит, Мать начинает хихикать.

Вернер. Что такое?

Мать. Не пугайся, я не помешалась. Клянусь, я пока что в своем уме. Там идет Кэте Гебель. В шубе фрау Нойман. Изображает из себя невесть что. Чтобы такая и напяливала норку. У нее же нет никого, кто бы хоть немного ей подбрасывал. Да, да, ради этого я посвятила вам всю свою жизнь... И как ты думаешь, Вернер, куда она сейчас идет? К трамваю. В норке фрау Нойман. И поедет на восьмом до конца. А на следующем отправится обратно. И так – целыми днями. Чтобы на нее поглазели. В чужой норке. В той, что она берет у фрау Нойман. Которая была замужем за кем-то приличным. Он, кажется, был в правительстве. Или в городском управлении водоснабжения. Надо же – кататься на трамвае в норке фрау Нойман. Да, вот тебе – Кэте Гебель. Во всей красе. Уж она-то действительно свихнулась. Да-да, Кэте Гебель совсем выжила из ума. Окончательно спятила. (Хихикает.)
Вернер незаметно подходит к окну.
Однажды он ее с кем-то спутал. Сказал ей – милостивая государыня. Так она целый вечер не могла успокоиться. Всю ночь глаз не сомкнула. Да, Кэте Гебель стареет. Вот так берет и просто удирает, а Лемке ничего не может поделать.

Вернер. Мама, там же никого нет.

Мать. Ой, как ты меня напугал. Что ты сказал, Вернер?

Вернер. Там никого нет.

Мать. Уже ушла... Да, мой мальчик, так мы здесь и живем.
Смотрят друг на друга.
Дети уже нарядили елку?
Вернер хватается за сердце и массирует его.
Тебе нехорошо?

Вернер. Ты, мама, любого можешь вывести из себя.

Мать. Это все сигареты. Приляг ненадолго на кровать Хельги. Постой. (Снимает с него пиджак.) Не то помнется.

Вернер. Я не хочу там лежать.

Мать. Тогда на мою.

Вернер. Я вообще не хочу ложиться.

Мать. Но тебе это необходимо. Приляг, отдохни, не спорь!
Она подталкивает его к кровати покойной, он падает на кровать, она падает на него. Оба неподвижно лежат. Пауза. Хор.
Почему ты перестал слушаться свою мать?

Вернер. Встань.

Мать (садится на край кровати. Тоном светской болтовни). Много приходится работать?

Вернер. Да, все больше и больше.

Мать. Бедное дитя.
Пауза. Хор.
И над чем?

Вернер. Кровяная колбаса.

Мать. Свиная или говяжья?

Вернер. Комбинированная. По самоубийственной цене.

Мать. По самоубийственной цене...
Пауза. Она укрывает его темным одеялом.
Как же часто ты болел. Никто из детей не требовал столько заботы.

Вернер (раздраженно). Весьма сожалею.

Мать. Да, да, да...
Пауза.
А как тебе живется?

Вернер. А тебе как живется?

Мать. Да, да...

Пауза.

Вернер. Да, вот так-то...

Мать. Да-а-а...

Пауза.

Вернер. Вам по-прежнему дают... молоко на завтрак?

Мать. Молоко?

Вернер. Да.

Мать. Нам никогда не давали молоко.

Вернер. Мне так казалось.

Пауза.

Мать. Как бежит время...
Пауза.
Теперь нам всегда дают кофе без кофеина. С цельным молоком. Ты, наверное, это имел в виду.

Вернер. Нет.
Мать плачет. Пауза.
Мама... а почему без кофеина?

Мать. Из-за сосудов. Для тебя тоже было-бы полезно. (Со злостью.) Тебе ведь уже скоро сорок пять. (Подтягивает вверх штанину его брюк.)

Вернер. Что такое?

Мать. Просто хочу проверить как следит за тобой Ильза.

Вернер. Перестань же.

Мать. Нет, я хочу знать... Ну конечно, без кальсон.

Вернер. Мама, я сижу в теплом кабинете, машина тоже отапливается.

Мать. Все равно. Зимой это просто необходимо. Иначе семья может остаться без кормильца. Отец всегда носил кальсоны. Шерстяные. До середины мая. Уж я-то всегда за этим следила. Не понимаю, о чем думают эти молодые жены. Она же из приличной семьи. Ее отец был главным... как его там... ну, главным этим самым, в суде. Я каждый год на Рождество дарила отцу две пары шерстяных кальсон, чтобы не простуживался на бойне. У него была большая семья. А ведь именно оттуда, снизу, все и начинается. Именно там, внизу легче всего подхватить простуду. (Короткая пауза.) Пятерых детей произвела я на свет. В страшных муках, дитя мое. На старой бойне. Да-да...
Вернер закуривает сигарету. С улицы доносится высокий, слабый свист.
Анна Бремер.

Вернер. Что, что?

Мать. Та, что помешалась на крысах. Пошла их кормить. Дед Пекарский говорит: "Старческие мозговые явления".

Вернер. Да, да, старческие мозговые явления, разумеется...

Мать выглядывает в окно.

Мать. Хорошие времена для нее уже в прошлом. В большой лотерее фирмы "Сименс" ей достался главный выигрыш. На три дня в Рим, самолетом, туда и обратно. На всем готовом. Не только завтрак. На площади святого Петра она кормила голубей... Мне тоже хочется полететь. Хоть один-единственный разок.

Вернер. Смотри, как ты активна.

Мать. Анне Бремер было тогда уже шестьдесят пять.
Свист повторяется. Мать говорит злорадно.
Но теперь-то она здорово сдала.

Вернер. Мама, там наверняка опять никого нет.

Мать. Да? А кто свистит? Господь Бог?
Вернер идет к окну.
Ну?.. Я ее как-то раз за этим поймала. Она всегда что-нибудь прихватывает от обеда. С общего стола. Таскает украдкой. Я уже несколько раз замечала. Постоянно что-то заворачивает в салфетку. Иногда уже во время молитвы. Чтобы никто не увидел. А я однажды не закрыла глаза. Потому что мне все это показалось подозрительным. А как она ходит... Будто ее в мешок засунули. И всегда жульничает в вист. Вот она, подошла к развалинам. Там буквально кишит от этих тварей. Я все-таки заявлю на нее. Вот! Видел? А теперь остановилась и свистит. (Свист. Мать распахивает окно кричит, быстро и зло.) Анна Бремер, ты кормишь крыс! (Захлопывает окно и прячется за шторой.) Совсем, как в Риме, на площади святого Петра. Ты видел? Свистит, а они сбегаются. И каждая получает свою порцию.

Вернер. Но, мама...

Мать. А вчера она обжулила меня на марку тридцать. На марку и тридцать пфеннигов, Вернер.

Вернер. Она только подошла к мусорным контейнерам и что-то в них бросила.

Мать. А зачем она все время свистит?

Вернер. Там крутится собака.

Мать. Здесь запрещается держать собак и кошек.
Вернер читает, Мать чистит щеткой свое пальто.
Тебе много приходится ездить?

Вернер. Да.

Мать. Куда же ты ездишь?

Вернер. Да.

Мать. Ты скажешь мне, куда ты ездишь?

Вернер. Да.

Мать. Почему ты не хочешь мне сказать, куда ты ездишь?

Вернер. Да.

Короткая пауза.

Мать. Ты больше не любишь меня.

Вернер. Еще до Нового года я поеду в Гаагу. Ты довольна?

Мать. Разве у тебя уже отпуск?

Вернер. Нет, мама, конференция. Будет решаться вопрос о розничных ценах. В рамках Общего рынка.

Мать. Да-да-да, все постоянно дорожает.
Пауза. Хор.
А рынок во Фридерикендорфе... Он все еще по средам? До двадцать пятого года он даже был два раза в неделю. По средам и пятницам. Когда тебя еще не было на свете. Да, ты тогда еще не родился... Если вам захочется морской рыбы, помни, самая лучшая у Гинца. У Гинца рыба всегда свежая. Спереди, возле кирхи, во втором ряду. Или, если считать от аптеки, – в четвертом. Или пятом?.. Ах ты, господи! Во всяком случае, его зовут Гинц.

Вернер. Рынок во Фридерикендорфе больше не существует.

Мать (замирает, затем делает вид, что не услышала). Тебе лучше всего записать фамилию – Гинц! У него всегда лучшая рыба. И скажи Ильзе. Он из тех Гинцев, что живут в Ветценхаузене. Там у них большая усадьба. Запиши фамилию, Вернер. (Достает из сумочки ручку.) Пусть Ильза всегда ходит только к Гинцу. Если ей захочется свежей рыбы. На, пиши...

Вернер. Мама, рынок во Фридерикендорфе ликвидирован. Уже пять лет. Рынка во Фридерикендорфе больше нет.

Мать. А почему? Почему там нет больше рынка?

Вернер. Его поглотил мелкооптовый супермаркет.

Мать. Его поглотил супермаркет? И вы ни разу не сказали мне ни слова.

Пауза. Хор.

Вернер. Ты опять ревешь?

Мать. Вы мне ни о чем никогда не рассказываете.

Вернер. Морская рыба есть теперь и у нас. Открыли рыбный магазин.

Мать. Ну, тогда другое дело. (Собирается чистить туфли, но спохватывается.) Господи, а я уже надела блузку... (Снимает блузку и надевает халат.) Значит, у вас все благополучно...

Вернер. Да.

Мать. И ты ездил в Гаген?

Вернер. Нет, поеду сразу после Рождества. Но, правда, в Гаагу.

Мать. Будь осторожен в поезде, если захочешь снять пиджак. И когда тебе нужно будет выйти, захвати бумажник с собой. А лучше всего – опять надеть пиджак. Не то люди Бог знает что подумают.

Вернер. Мама, да перестань же.

Мать. Вот, вот, вы никогда ничего не слушаете. А людей так легко обидеть. Очень легко, Вернер. Ведь если ты станешь доставать бумажник, для твоих попутчиков это будет как пощечина. Поверь, я хорошо знаю людей. У дяди Густава как-то раз, когда он ехал поездом из Шенталя до... Куда же постоянно ездил Густав, когда он, слава Богу, наконец обручился? Их малышу тогда было уже полтора года. Просто срам. Но куда же он все время ездил? Во всяком случае, у него все стащили. Пятьдесят марок, всю мелочь и все документы. Но как же я могла забыть, куда он ездил? Густав тогда еще учился. Да, ему нелегко приходилось. Пока он не перешел на городские бойни. Но куда же он ездил тогда? Как бы то ни было, я была счастлива, что он в тот раз его не поймал. При его-то вспыльчивости. Собственно, из-за этого отец никогда с ним не ладил. Потому что Густав всегда сразу взрывался. Ярко выраженный необузданный характер. Но куда же он тогда ехал? И вышел-то он из купе только, чтобы сделать по-маленькому. Да-да-да, он пошел только пописать. Вот таким был твой дядя Густав. Ну, скажи мне, куда он постоянно ездил.

Вернер. Не скажу.

Мать. Ты и сам не знаешь.

Вернер. Я не скажу тебе.

Мать. Он ездил в Альберсдорф.

Вернер. Твоя память оставляет желать лучшего. Весьма...

Мать. Конечно же, он ездил в Альберсдорф.

Вернер. Дядя Густав ездил в Альберсдорф, а его невеста сидела и ждала в Кляйнмюленфельде.

Мать. Я всю свою жизнь на вас положила, и вот благодарность.
Пауза.
Но все равно, Вернер. будь в поезде осторожен, если тебе захочется пипи.

Вернер. Мама, я езжу на машине. Мне нужна маневренность.

Мать. Но то, что она жила тогда в Кляйнмюленфельде...
Чистит туфли. Пауза. Хор.
Детей вы берете с собой?

Вернер. Детей?

Мать. Некоторые ездят теперь в отпуск без детей. Вот до чего мы докатились.

Вернер. Я еду в Гаагу по делам.

Мать. По делам... А где это – Гаген?

Вернер. Гаага находится в Голландии.

Мать. Ага... Подойди-ка поближе.
Вернер подходит к ней. Она – шепотом.
Ты бы мог хоть разок подарить своей старой матери цветы. Это любой женщине приятно. В особенности – тюльпаны из Голландии. Они же там очень дешевые. Ты привезешь мне огромный букет тюльпанов из Голландии. Сделаешь мне сюрприз? Чтобы все здесь лопнули от зависти... Мой сын теперь ведет дела даже в Голландии.

Вернер. Мама, да они уже несколько лет намазывают себе на хлеб мою дешевую деревенскую ливерную. В Голландии, в Бельгии, в Италии, во Франции, в Дании, в Норвегии, в Швеции, в... – да повсюду. И скоро – даже в Чехословакии.

Мать. Значит, им вкусно. А кто ее там продает? Ты же совсем их не знаешь, Вернер большинству людей нельзя доверять. Как-то раз в Ветценхаузене отцу отказались продать двух телят. Хотя обо всем договорились заранее. Даже ударили по рукам и дали слово. Это было... в конце тридцать первого. Кто-то предложил им больше. Он был, кажется, откуда-то из-под Шенталя. Чтобы ты знал, если и тебе придется... Ты ведь бываешь повсюду. Да, люди, люди... (Пауза, она продолжает чистить туфли.) Но как чудесно, что ты теперь часто бываешь в Гагене. Только езди осторожно. Ради меня. Иной раз это случается, как по расписанию, и человека нет. (Плюет на туфлю.)

Вернер (с отвращением, зло). Хельга Кох была на пять лет моложе тебя. Еще утром вы с ней ели рогалики...

Мать. Странно, я сейчас тоже об этом подумала.

Вернер. Я знаю.

Мать. Да? (Короткая пауза. Затем так же зло.) Вернер, куда ты дел пилочку Руди? Ты ее в карман спрятал? Пилочку Руди...

Вернер. Проглотил.

Мать. Ты же не ребенок, Вернер. Отдай пилочку, которую мне подарил Руди.

Вернер. Убери руки.

Мать. Как Хельга Кох. Взяла, даже не спросив, когда меня назначили дежурить на кухне. А потом умерла. Но я тут же забрала пилку с ее стеклянной полочки. Еще до того, как все опечатали. Отдай ее мне.

Вернер. Не отдам.

Мать. Почему ты все время стремишься очернить Руди? Он дарит своей матери маникюрный прибор... Хельга Кох была довольно-таки лицемерна... Посмотри сюда... (Тянет его к бумажному кресту, приклеенному над кроватью покойной.) Вот!

Вернер. Что, что, что?

Мать. Ничего. Я только хотела показать. Странно, что она попросила послать за пастором. Когда ей стало плохо. Вернер, я, кажется, знаю, почему она этого захотела.

Вернер. Правда?

Мать. Чтобы облегчить свою совесть.
Пауза.
Не знаю, стоит ли вообще говорить об этом.

Вернер. О чем?

Мать. Ты еще подумаешь, что я мелочная. Но, в конце концов, пять марок – это пять марок.

Вернер. Тебе нужны деньги, мама? Что же ты не сказала?

Мать. Нет. Я просто считаю, что это странно. Дело в том, что я их ей одолжила. Уже полгода назад. Но она ни разу об этом не вспомнила. А у нее была очень приличная пенсия. Как я ждала! Каждый день. Просто не могла уже смотреть ей в глаза. Но не стану же поднимать разговор. Из-за жалких пяти марок. (Она поднимает туфлю.) Ну вот, какую же из них я почистила? (Открывает большой чемодан, достает очки, рассматривает туфли через очки, отставляет почищенную туфлю в сторону, укладывает очки обратно в большой чемодан, запирает его, с трудом снимает со стола и начинает чистить другую туфлю.) Да, да, Хельга Кох была уже полной склеротичкой... Ее сын живет в Гуткау. Это же рядом. Но он здесь ни разу не появился. Так что мне просто грех на тебя жаловаться. Ты вот даже приехал, чтобы забрать меня домой на праздники. Я же могла залезть в Хельгин кошелек. Ее сын неплохо устроен. У него в Гуткау срочная химчистка, и во Фридерикендорфе, и в Кляйнмюленфельде... Он все чистит, не берет только меха. Ему неплохо живется. Но как я могла решиться на такое. Только и взяла, что пилочку Руди со стеклянной полочки. Целых полчаса простояла над ней, – а вон там лежала Хельга, – пока наконец отважилась. Не то Руди было бы потом неприятно.

Вернер. Руди, Руди, Руди!

Мать. Ведь эту пилку я ей только одолжила... А Хельга нас оставляет, и пилки нет... Да, он ко мне никогда не приезжает. Во всяком случае, – очень редко. Он очень занят. И потом, он такой ранимый.

Вернер. Руди ранимый? Ну уж извини.

Мать. Просто для него здесь слишком безрадостно. Зато он мне часто звонит. Даже очень часто. Справляется, жива ли я еще. Лемке каждый раз приходит за мной.
Пауза.
Кажется, в Кляйнмюленфельде нету.

Вернер. Мама! Чего нет в Кляйнмюленфельде?

Мать. Там у него нет химчистки. Третья, кажется, в Альберсдорфе.
Пауза. Хор.
Ты знаешь, какое новшество ввел недавно Лемке?

Вернер. Вы обязаны в половине десятого быть в постели.

Мать. Ах, ты знаешь об этом?

Вернер. Мне Лемке сказал.

Мать. Кто-кто сказал?

Вернер. Лемке.

Мать. А больше он ничего не говорил?

Вернер. Говорил.

Мать. Что же?

Вернер. Что ты слишком много болтаешь. Сплошную чушь. И все вперемешку. И еще сказал, что ты ужасно всем действуешь на нервы.

Пауза.

Мать. Верни! Это оттого...
Нарочито торжественно садится на незастланную кровать.
Все мы здесь только ожидаем своей смерти.
Короткая пауза.
У меня недавно была кровь.

Вернер. Кровь? Что за кровь?

Мать. Ну, там. В кабинете задумчивости.

Вернер. Наверное, это было что-то другое.

Мать. Нет, я не ошиблась. У меня с перепугу руки сделались мокрые от пота. Я вся буквально взмокла.

Вернер. Ты немедленно пойдешь к врачу. Лучше всего – к частному.

Мать. Это было бы чудесно.

Вернер. Деньги я тогда переведу. Договорились?

Мать. И ты готов это для меня сделать?

Вернер. Естественно.

Мать. Вeрни...
Вернер от нее отстраняется.

Что с тобой?

Вернер. Опять ты на меня наседаешь.

Мать. Я – твоя мать! Куда ты собрался?

Вернер (лжет). Мне нужно... срочно позвонить.

Мать. Звонки по личным делам здесь не разрешаются.

Вернер. Тогда я принесу еще бутылочку пива.

Мать. Дед Пекарский уже все распродал.

Вернер. Черт возьми, ну... мне нужно выйти.

Мать. Но зачем?

Вернер. Ну, мне нужно... (Уходит.)

Хор слышится громче. Мать прислушивается. Наполовину приоткрывает дверь, чтобы вовремя услышать приход Вернера, и проверяет, что находится в картонной коробке, – там портативный телевизор. В проеме двери появляется большая тень.

Мать (кричит). Вернер. Вернер. Вернер.
Тень исчезает. Тишина. Вернер входит и закрывает дверь. Мать повисает у него на шее.
Вернер...

Вернер. Что случилось, мама?

Мать. Здесь был Лемке.

Вернер. Глупости. Я его только что видел. Он там стоял и курил.

Мать. Он был здесь.

Вернер. Какую же надо иметь выдержку...

Пауза. Хор. Вернер курит.

Мать. Старые люди терпеливы.

Вернер. Зато проходит целая вечность, пока до них что-нибудь доходит.

Мать. Что ты хочешь этим сказать.

Вернер. То, что сказал.

Пауза. Хор.

Мать (перед зеркалом, снова надевая блузку). Отсюда уже никто не выходит... Разве что – ногами вперед. Или, если выйти замуж.

Вернер. Что ты сказала?

Мать. За мной ухаживает не только Лемке. Вилли Пекарский тоже как-то странно поглядывает. И не только, когда я привожу себя в приличный вид.

Вернер. Тебе же шестьдесят восемь.

Мать. У Вилли неплохая пенсия.

Вернер. Да ты сошла с ума.

Мать (указывая на сигарету). Это какая по счету?

Вернер. Не считал.

Мать. У Хельги Кох был палантин. Она собиралась подарить его мне. Но ее сынок тут как тут: все сразу упаковал и – в машину... Что делать, у тебя тоже не будет сердце разрываться. А?
Пауза.
Юрген, наверное, скоро пойдет в школу?
Пауза.
Вернер, я тебя о чем-то спросила.
Пауза.
Совсем как отец, когда на него, бывало, найдет. Знаешь, что у меня на днях было? Ну там, в кабинете задумчивости? Нет, не буду говорить. Не хочу даже думать об этом.

Вернер. Кровь.

Мать. Кровь?

Вернер. Да. Каждый из нас когда-нибудь умрет.

Мать. Нет. Это у Кэте Гебель была кровь. Хотя про нее никогда точно не скажешь. Она беспрестанно плетет невесть что. Мне даже иногда кажется, что никакой крови у нее и не было, ей лишь бы привлечь внимание. Здесь каждый хвастает своими болезнями. Но я любого насквозь вижу. Нет, у меня был приступ головокружения. И знаешь из-за чего? Из-за того, что пропала зубная щетка. Я ее захватила с собой в душ на нашем этаже и поставила там на подоконник. Такая голубая, с белой ручкой. Вместе со стаканом и пастой, и всем остальным. И тут мне понадобилось вернуться в комнату, я забыла купальную шапочку. Лемке очень за этим следит. Он говорит: чтобы в стоке не было волос. Так вот – я возвращаюсь, а щетки нет. Паста, стакан – все на месте. Пропала только щетка. Голубая, с белой ручкой. Вот тогда у меня и случился приступ головокружения.

Вернер. Приступ головокружения...

Мать. Приступ головокружения.

Вернер. Значит, то был приступ головокружения. А почему не было крови?

Пауза.

Мать. Я еще всех вас переживу.
Пауза. Вернер надевает пальто.
Что такое? Мы уже едем?

Вернер. Я уже еду.

Мать. Вернер... Вы все пришли на свет из моего тела. И ты, и Руди, и Карли, и Инга, и Мaузи.

Вернер. Ну и что?

Мать. Я только хотела напомнить тебе об этом, дитя мое.

Вернер. А еще я хорошо помню, как ты умеешь говорить гадости.

Мать. Не уходи.

Вернер. Боже мой, у меня голова буквально лопается от забот, а ты болтаешь и болтаешь...

Мать. Забот? Ты только сам не придумывай себе заботы, дитя мое. Мы всегда были честными людьми. Честными и трудолюбивыми. Отец все еще орудовал молотом, когда ему было почти семьдесят пять. А по вторникам еще эта масса свиней... (Пауза.) И ты постоянно крутился возле отца. Никакой силой нельзя было дозваться тебя к обеду...

Вернер. Да-да. И то, что я из деревни, тоже принесло свою выгоду.

Мать. Ты так считаешь?

Вернер. Ведь моя домашняя колбаса – это был просто шлягер.

Мать. Господи, весь мир сошел с ума. А ты ходишь без шарфа.

Вернер. На первых порах все, что я вложил, оказалось чистейшим убытком. Но зато, когда я расширил мою розничную сеть, колеса, наконец, закрутились. Вот только на Юге... там этот Губер расселся... Что ты там роешься?

Мать. Смотрю, где твой черный шарф. За тобой, что, некому присмотреть?

Вернер. Дома. Где же еще? С этим Губером мне еще придется крепко разобраться. Особенно теперь, когда многое зависит от теле-рекламы.

Мать. Неужели снова что-нибудь покажут?

Вернер. Да, по местной теле-сети.

Мать. И здесь тоже?

Вернер. Тоже.

Мать. Как чудесно: снова будет про тебя. Мы тогда с таким удовольствием смотрели про итальянскую колбасу. Даже Лемке уселся перед телевизором. Все просто не могли оторваться. А я говорю: "Это мой Верни. Эту итальянскую колбасу делает мой старший". А как чудесно пели дети. В самом начале, когда колбаса еще была теленком. Я потом всех угостила пивом. А дед Пекарский получил рюмку ликера. Это был великий день, Вернер.

Вернер. Да уж, реклама тогда попала в точку. Потом мне только оставалось без суеты сливки снимать. Абсолютный шлягер.
Пауза. Хор.
Завтра я пришлю вам двадцать банок кровяной по четыре марки... И десять банок деревенской ливерной по четыре пятьдесят. К празднику, бесплатно.

Мать. Что? Ты серьезно?

Вернер. А-а... подумаешь, сто двадцать пять марок...

Мать. Совсем как отец. У тебя его доброе сердце. Еще в семьдесят шесть – и с молотом. Пока с ним не случился удар. До глубокой старости. Подумать только – десять деревенской ливерной и двадцать кровяной. Они так будут рады.

Вернер. А ты – нет?

Мать. Я? Почему я? (Достает из шкафа свое пальто.) Сколько теперь у вас комнат для гостей?

Вернер. Три.

Мать. И как они получились? Там уютно?

Вернер. Ильза очень старалась.

Мать. Если бы она еще умела... (Дает ему пальто, чтобы он помог ей одеться.) Значит, мне больше не придется спать на старой тахте. Ты можешь помочь своей старой матери?

Вернер (кладет пальто на кровать). Мама, к нам уже едут гости.

Мать. К вам уже едут гости... ах, вот оно что...

Вернер. Мои компаньоны, мама, друзья. Из Голландии и Франции. Хотят посмотреть, как празднуют Рождество по-немецки. Настоящее Рождество, со всеми фокусами. Ты ведь уже столько раз это видела. Шестьдесят восемь раз...

Мать. Шестьдесят восемь раз...

Вернер. Голландцы вкладывают в мое дело... ну-у... пятьдесят тысяч. А у француза уже внесено целых семьдесят.

Мать. Ах ты плут! С иностранцами... Кто бы мог подумать, что ты так далеко пойдешь...

Вернер. Отец не умел пользоваться своими шансами.

Мать. Он был до мозга костей честным человеком.

Вернер. Старое доброе время. Все они просто не хотели идти на риск.

Мать. Да, они не хотели идти на риск... Все началось с сосисочного киоска в Альберсдорфе. Твоя была идея, хитрец. И вот теперь ты уже очутился в Голландии и во Франции... А я здесь...
Пауза. Хор.
Сколько им лет, этим людям, сынок?

Вернер. Еще сравнительно молоды. А что?

Мать. Так, ничего.

Вернер. Вот только Хенк ван Менкс, ему за шестьдесят.

Мать. Хенк ван Менкс?.. Тогда уж лучше Пекарский.
Пауза.
Я бы помогала Ильзе на кухне.
Надевает пальто.

Вернер. Ну вот что, мама, выслушай меня, наконец.

Мать. Тахта в столовой вполне меня устроит. Я человек простой. А на пружину, что там вылезает, я сверху положу подушку.

Вернер. Хенк ван Менкс привезет сына. На тахте будет спать он.

Мать. А наш участок на кладбище? Мне нужно убрать осеннюю листву. Отец и Густав это заслужили.

Вернер. За могилами семьи ухаживаем мы сами.

Мать. Каждый хочет покоиться прилично.

Вернер. Вот именно: в доме действительно не останется свободного места.

Мать. Не останется места?.. У вас для меня не осталось места? (Идет с чемоданом к двери.) Тогда я пойду на старую бойню и буду спать там. Как в прежние времена. А ты будешь каждый день за мной приезжать. На твоем шикарном "Мерседесе".

Вернер. Мама, это невозможно.

Мать.Всего лишь на две недели? Мы там прожили сорок лет. Я растоплю нашу старую, жаркую печку и...

Вернер. Мама, я хочу кое-что тебе предложить.

Мать. Предложить? Что ты хочешь мне предложить?

Вернер. На углу Лютер- и Линденштрассе весной собираются начать строительство многоэтажного дома.

Мать. Ни за что! Старая бойня останется на месте.

Вернер. Это по плану социального жилищного строительства. Квартиры для беднейших из бедных. Согласна?

Мать. Все останется по-старому.

Вернер. Как ты можешь быть так безжалостна?

Мать. В конце концов, я должна подумать и о себе, Вернер.

Вернер. Почти двести тысяч марок.

Мать. Нет.

Вернер. Рефрижераторный фургон.

Мать. Бойня останется на своем месте. Или я покончу с собой. Вот тогда вы сможете сразу меня сжечь. Для урны много места не нужно.
Полная тишина.
Громче они, наверное, уже не могут.

Вернер. Что, что, что?

Мать. Да эти там, со своей "Тихой ночью".

Вернер. Но, мама...
Пауза.
Строительному делу грозит застой.

Мать. Ну и что?

Вернер. Если мы продадим участок на углу Лютер- и Линденштрассе, подряд на строительство получит Руди.

Мать. Значит, теперь вы заодно? Ты и Руди?

Вернер. Только в делах.

Мать. В делах...
Пауза.
Там вы все выросли. Ты, и Руди, и Карли, и Инга, и Маузи. И дядя Эрнст тоже там жил, пока не погиб на войне. И дядя Густав, пока не ушел на городскую бойню. И Отто-Отто, и тетя Мальхен тоже. Тогда она еще работала в школе в Шентале. Преподавала физкультуру и краеведение. Смотрите, не забудьте подрезать весной живую изгородь. Не то она очень скоро совсем одичает.
Вернер закуривает новую сигарету.
Опять?

Вернер. Это третья.

Мать. Ты со мной жульничаешь, совсем как Анна Бремер. Она всех обкрадывает. Я взяла с собой в душ зубную щетку и поставила ее там на подоконник. Вместе со стаканом и пастой, и зубным эликсиром, и со всем остальным. А потом пошла за купальной шапочкой. И знаешь почему? Чтобы волосы не засорили сток. Будто бы. Все Лемке. Ну так вот, я возвращаюсь, а щетки нет. Паста, зубной эликсир, стакан – все на месте. И только зубную щетку утащила Анна Бремер. Голубую, с белой ручкой. А я собираюсь идти в душ и потому сначала еще раз пошла в туалет. Знаешь почему? Потому что я всегда делаю это перед душем. И когда я захотела туда войти, оказалось, что туалет занят. Так я стою в коридоре и жду. И кто оттуда выходит? А? Анна Бремер. Да-да, Анна Бремер, вот с таким животом. А я до этого все удивлялась, чего это она всегда торчит там целую вечность. А тут она выходит, и вот с таким животом. Ну а я, не успела она выйти, сразу в туалет. И что же исчезло там со стены?.. Полотенца, Вернер, все полотенца исчезли. И тут мне все стало ясно. Кто таскает полотенца, не побрезгует и зубной щеткой. И в вист она тоже жульничает.
Пауза.
Ну, говори же, наконец...

Вернер. Что?

Мать. Когда ты продал старую бойню?

Вернер. На прошлой неделе. Но это пока предварительный договор. А вот этот должна подписать ты. (Подает ей договор и показывает, где нужно подписать.) Вот здесь.

Мать. Двести тысяч?

Вернер. Да.

Мать. Хорошие деньги.

Вернер. Как раз на рефрижераторный фургон.

Мать. Я-то что имею с этого?

Вернер. Не будь этого договора, Руди обанкротился бы. Твой любимчик...

Мать. Отец никогда не был так беспощаден. (Подписывает.)

Вернер. Я пытался тебе дозвониться.

Мать. А теперь я даже не пою в хоре...
Мать тащит чемодан обратно к столу. Вернер пытается ей помочь, на она с недовольством отталкивает его. Снимает пальто, вешает его в шкаф, достает из чемодана белье, недолго колеблется и кладет его в отделение покойной. Вернер делает подсчеты в блокноте. Мать ставит стул к шкафу и кладет чемоданы наверх.
Что ты там снова считаешь?

Вернер. Остается несколько сотен лишних. На эти деньги я отправлю тебя к частному врачу. Договорились?

Мать. К врачу?

Вернер. Ты же больна.

Мать. Я?

Вернер. Ну эти твои приступы головокружения.

Мать. Наверное, ты что-то не так понял.

Вернер. Все равно, мама. Это не повредит.

Мать. Доктор Штеффен недавно умер.

Вернер. Доктор Штеффен?

Мать. Тот, что извлек из меня всех вас. Даже доктору не удается избежать этого.

Вернер. Есть же другие, мама.

Мать. А-а-а, другие...
Пауза.
А это мой рождественский подарок?

Вернер. Открывай.

Мать. Подарки принято ставить под елку.

Вернер. Давай, я открою.
Достает из коробки маленький телевизор.
Ну как?

Мать. Боже мой, вот это сюрприз!

Вернер. Чтобы ты была совершенна независима.

Мать. Совершенно независима, да-да-да...

Вернер (включает телевизор). Это потому, что ты написала насчет половины десятого. Нравится? Японский.

Мать. Да, да, чудесный.
Мать складывает приготовленные подарки в коробку из-под телевизора и передает ее Вернеру.
Я приклеила маленькие ярлычки с вашими именами. Чтобы вы знали, кому что.

Вернер. Спасибо, мама.

Мать. Поздравь от меня детей. И Ильзу.

Вернер. Спасибо. А я желаю тебе здоровья.
Пауза.
И веселого Рождества, мама.

Пауза. Вернер выходит. Мать садится на незастланную кровать. Телевизор работает, но она не смотрит на него.

Медленное затемнение.





О портале | Карта портала | Почта: info@library.ru

При полном или частичном использовании материалов
активная ссылка на портал LIBRARY.RU обязательна

 
  Rambler's Top100
© АНО «Институт информационных инициатив»
© Российская государственная библиотека для молодежи