ЛИТЕРАТУРА

Анри КУЛОНЖ. Шесть серых гусей [отрывок] Они прошли через садик настоятеля, спустились по лестнице и оказались в просторном читальном зале. Там не было ни одного монаха, как будто учение и размышление были неуместны в такое тревожное время. Солнечные зайчики весело бегали по столам и конторкам, и мириады пылинок медленно танцевали в воздухе, насыщенном запахами воска и венгерского дуба, покрывая шелковистой, нежной пудрой красно-коричневые с золотистым оттенком переплеты книг, придавая им одуряющий запах. Шлегель завороженно остановился на пороге. Под резными деревянными фронтонами книжных шкафов, наполненных знаниями, столетиями собиравшимися здесь, слабо поблескивал фриз с золотыми буквами. – «Богословы», – начал читать вслух Шлегель, – «Философы», «Юрисконсульты», «Историки», «Поэты», «Математики», «Медики». – Этим разделом я теперь пользуюсь чаще всего, – заметил отец Мауро. – У нас есть один брат, в прошлом врач, но у него много работы в городе, и если в его отсутствие здесь кому-то нужна помощь, я должен выпутываться сам, с помощью моих волшебных книг и лекарственных трав. Шлегель покачал головой, прошел вперед, и вдруг что-то привлекло его внимание в больших, огороженных решеткой шкафах, образовывавших некое подобие алькова. – А, вот и хроники… – воскликнул он, подходя ближе. – Я вижу, у вас такие же шкафы, как в библиотеке Оттобёрена. И вы сохранили футляры из ценных пород дерева, которые их когда-то защищали… Некоторые даже инкрустированы золотом и слоновой костью, – добавил он восхищенно. – В Германии хроники часто в более позднее время переплетались, что было большой ошибкой. А вот и знаменитая «Historia Langobardorum» («История лангобардов» (лат.)). Это тот экземпляр, что датируется девятым веком, я прав? – Да, – ответил отец Мауро, – перед вами труд Павла Диакона, которого Карл Великий считал одним из самых замечательных людей своего времени. «История» была написана здесь, в старом скрипториуме. Кстати, именно в этой комнате, начиная с десятого века, переписывались произведения Цицерона, о которых мы недавно говорили, часть произведений Тацита, «Диалоги» Сенеки, а также труды Григория Великого, среди которых единственное известное жизнеописание нашего основателя. Отец Мауро открыл обрамленную лепными украшениями дверь и пропустил Шлегеля вперед. Скрипториум сохранил атмосферу учености и уединения, а отделявшая его от библиотеки стена была так толста, что на торце висела небольшая гравюра. Полковник, от внимания которого не могла скрыться ни одна мелочь, внимательно рассмотрел и ее. На гравюре были изображены святой Бенедикт и святая Схоластика под чернильно-синим небом, которое рассекали вспышки молний, на фоне уединенного скита под сенью деревьев. Борода святого и покрывало святой развевались от порывов резкого ветра. – Мне показалось, вы особо почитаете эту святую, – сказал Шлегель, повернувшись к отцу Мауро. – Как вам известно, они были братом и сестрой и происходили из семьи римских патрициев. Но он не разрешал ей приближаться к созданной им мужской общине, а она, как мне кажется, очень страдала от своего одиночества. Однажды, когда святой Бенедикт навещал ее в ее уединении, что он делал два раза в год, святая Схоластика, охваченная какой-то непонятной тревогой, умоляла его остаться. Но он отказывался, и Господь ниспослал ужасную грозу, которая здесь и изображена, вынудившую его остаться. Старик еще больше ссутулился и вернулся в читальный зал. – Именно этот приступ слабости делает ее для меня такой живой и так глубоко трогает. – Кажется, Господь тоже не остался к этому равнодушным, – заключил Шлегель. – Во всяком случае, она приобрела преданного почитателя: вот уже шестьдесят лет подряд я приношу цветы к подножию ее статуи и читаю вслух: «Columba mea, veni, coronaberis» – «Прииди, моя голубица, и ты будешь увенчана». Он смотрел в пол, словно признавался в тайной и постыдной страсти. – Ну что ж, я надеюсь, что гроза, которую она вызвала тогда… Вы понимаете, что я хочу сказать… – Я уверен, полковник… Она сумеет отвратить беду от наших древних стен. Шлегель вздохнул. В молчании они сделали несколько шагов по просторному залу. – Не поймите превратно все то, что отец аббат, отец приор и я сам говорили вам только что… – нарушил молчание отец Мауро. – Истинная причина нашего отказа состоит в том, что мы не хотим, чтобы брат и сестра покидали это святое место. – Надеюсь, они подсказали вам правильное решение и вы не будете сожалеть, что отказались от моего предложения, – буркнул полковник. – А вот и мой дорогой Овидий, – сказал он, остановившись перед разделом «Поэты». – Какие прекрасные элегии он писал, не правда ли? Я так и не смог понять, за что император Август сослал его к скифам. – Наверняка существовал какой-то заговор, – предположил отец Мауро. – Какое отчаяние звучало тогда в его голосе… Ого, у вас есть болонское издание тысяча четыреста семьдесят первого года! – У нас есть и венецианское издание тысяча пятьсот третьего. Я думаю, оно удобнее для пользования. Шлегель легко взобрался на табурет и перелистал небольшой томик. – Чтобы покончить с нашим небольшим ученым спором, моя последняя цитата действительно из третьей песни «Тристий». Вот, прочтите, – сказал он, показав на нужный отрывок. Отец Мауро проверил. – Вы правы, – согласился он. Когда том занял свое место на полке, монах внимательно посмотрел на офицера: – Мои поздравления, полковник. Я изменил свое мнение о вас: вы человек книжный и знающий, такой человек не может быть плохим. Но вам придется когда-нибудь объяснить мне, что случилось с великой Германией, страной Канта, Гете и святого Ульриха. – Вряд ли я смогу это сделать, – прошептал Шлегель. – Столько сомнений, столько… А вот и отцы Церкви, – произнес он с деланным восторгом, явно радуясь возможности сменить тему разговора. – «Origenis opera exegetica» («Труды по экзегетике Оригена» (лат.)). – Оригена все же нельзя причислить к отцам Церкви, – уточнил отец Мауро. – Ему не хватает добродетели святости и правоверия. Шлегель не слушал. Он склонился над тяжелыми фолиантами. – Руанское издание, не правда ли? Издание Деларю появилось позднее, но в нем нет примечаний, если я правильно помню. Отец Мауро, опершись на свою палку, недоверчиво рассматривал собеседника. – Это не моя заслуга, – ответил Шлегель на немой вопрос монаха. – Эти четыре фолианта стояли в кабинете моего дяди, профессора истории в Мюнхене. Я допускаю, что издание, которым пользовался он, было более поздним… А вот и труды отцов, наделенных всеми возможными добродетелями: Василия Великого, святого Амвросия… Он пошел вдоль полок. Упоминание о святом Амвросии, кажется, успокоило старика и подозрительность, с которой отец Мауро относился к своему гостю, окончательно улетучилась.