Library.Ru {3.2} Отражения

главная библиотекам читателям мир библиотек infolook виртуальная справка читальный зал
новости библиоnet форум конкурсы биржа труда регистрация поиск по порталу


Мир библиотек Отражения Литература

 ЛИТЕРАТУРА

Ник Хорнби
Ник Хорнби

  Ник ХОРНБИ. Логорея

[отрывок]

Что ж, речь, пожалуй, пойдет о чтении; о том, как, когда, зачем и что мы читаем – об удачном стечении обстоятельств, когда одну книгу незаметно сменяет другая, а за ней следует третья, и все это превращается в вереницу идей и смыслов; а еще о неудачах, когда книга вас не захватывает, не задевает за живое, когда вы сцепляетесь с текстом, как кошка с собакой, и вы готовы на все, лишь бы не читать следующий абзац. «Мы разговаривали о книгах, – замечает один персонаж из замечательного „Праздника любви“ Чарльза Бакстера. – Бывает, они становятся любимыми, даже если читать их было скучно». Любой, кто не замечал за собой таких мыслей, просто-напросто лукавит…
 

… Я уже жаловался, что все вокруг не дают нам спокойно читать классику. Согласен, я должен был прочитать «Дэвида Копперфилда» раньше, и заслушаю осуждения. Но даже самый последний сноб-критик, издатель, кто угодно – вынужден, наверное, признать: в какой-то момент нам все равно придется прочитать книгу в первый раз. Я знаю, умные люди всю жизнь только и делают, что перечитывают гениальные литературные произведения, но даже Джеймс Вуд и Харольд Блум когда-то читали их, прежде чем перечитывать. (Может, и нет. Может, они только перечитывают и именно этим отличаются от нас. Тогда шляпы долой, господа!)…

…В конце прошлого года мне подарили «Дэвида Копперфилда». Я все мечтал, как сяду в кресло, прочитаю пару страниц и почувствую величие Диккенса. Потом попробовал, но ничего не получилось. Кроме того, книга была небольших размеров, и я все время боялся, как бы не выронить ее прямо в ванну, не прожечь в забывчивости сигаретой и так далее. В итоге я читал четыре разных издания этого романа. Оставшийся со школьных времен экземпляр издательства «Пенгуин» развалился у меня в руках, и я купил роман в серии «Модерн классике». Потом книга куда-то запропастилась, и мне пришлось купить еще одно дешевое пенгуиновское издание. Оно мне обошлось в полтора фунта. Каких-то девяносто долларов! (Это я попытался изобразить шутку на злобу дня. Больше не буду.)

В какой-то момент, прочитав около трети, я подумал, что «Дэвид Копперфилд» может стать моим любимым романом Диккенса. А поскольку я считаю его лучшим писателем в истории, то получалось, я прочитал половину лучшей книги в мире. Подобные мысли с возрастом перестают вызывать бурю эмоций, и потому реакция моя была не такой бурной, как можно предположить. У меня в голове возникла логическая цепочка, похожая на доводы философов из прошлого, доказывавших существование Бога: Диккенс = лучший писатель, «ДК» = его лучший роман, следовательно «ДК» = лучший роман из всех написанных. Я не чувствовал этой логики, я просто ее понимал, как вы понимаете логику тех философов. Но в итоге все же не срослось. Молодые женщины ходят в трауре. Буквально за двадцать пять страниц случается четыре смерти (если считать и глупую собаку Доры, хотя в этом я с Диккенсом не согласен). А когда остается двадцать страниц и ты уже готов к финалу, Диккенс вставляет бессмысленную и скучную главу о тюремной реформе. (Он против одиночных камер. Тем лучше для заключенных.)…

…С тех пор, как я начал писать эту колонку, со мною такого не было: дочитав книгу, я испытываю горечь утраты, я по всем ним скучаю. Давайте не будем лукавить: обычно, дочитав книгу, вы с радостью ставите для себя очередную галочку, но в этом месяце я жил в другом мире, полном незабываемых, удивительных и необычных людей, в мире смеха (надеюсь, вы знаете, как смешно пишет Диккенс) и историй, следить за которыми – одно удовольствие. Боюсь, мне какое-то время будет непросто читать сжатые, обрезанные и обглоданные до костей книги.
 

…Как ни странно, я сумел полностью прочитать один из томов писем, которые по необъяснимым причинам купил в прошлом месяце. Однако не меньшая загадка – это зачем я его прочитал. Точнее, я не знаю, почему мне понадобилось прочитать его от корки до корки. Начав читать, постепенно начинаешь понимать, как все устроено. Письма тюфяку-брату – это сплошные наставления (и оттого смешно); в письмах сестре и матери все по делу и скучновато («Скажите Арсению, чтобы он поливал березу раз в неделю, а эвкалипт (он около хризантем и камелий) раз в два дня»); письма жене Ольге Книппер настолько сентиментальны, что даже неудобно читать. Еще он писал Алексею Суворину, своему издателю, и именно этих писем я ждал больше всего, открывая книгу: если уж дело касается литературы, все ответы лучше искать в таких письмах. Надо было мне остановиться на переписке с Сувориным, но к почти убаюкивающему ритму чеховской жизни привыкаешь.

Как вы, наверное, знаете (не знаю почему, но вы всегда казались людьми, знающими многое, за исключением правил игры в крикет), Чехов начинал с фельетонов для различных газет и журналов, при этом учась на врача. А потом, в 1886 году, он получил письмо, о котором молодые писатели могут только мечтать. Дмитрий Григорович, уважаемый пожилой писатель, взял и написал Чехову, что тот гений и пора ему перестать дурака валять. Я по своему опыту знаю, что поначалу такие отклики воодушевляют. Но потом, получив два-три десятка таких отзывов, начинаешь отправлять такие письма в мусорную корзину не читая. Я придумал себе правило, согласно которому буду вскрывать письма только от обладателей Пулицеровской или Нобелевской премии. Если обращать внимание на каждую живую легенду, которая хочет с вами подружиться, вы никогда ничего не напишете. Некоторые из них могут оказаться изрядно надоедливыми. (Сэлинджер? Этот затворник? Если бы.) В общем, Чехов ответил Григоровичу одновременно и скромно, и жестко – лучше не придумаешь.

«Все видели „Вишневый сад“ или „Дядю Ваню“, хотя мало кто слышал о таких рассказах, как „Жена“ и „В овраге“», – утверждает Джанет Малькольм в своей небольшой, но хорошей книге «Читая Чехова». Пожалуй, сейчас не время говорить о значении слова «все», хотя и хочется остановиться да задуматься о мире, в котором живут наши труженики и труженицы пера – не «все» видели футбольный матч или хотя бы одну серию «Зайнфельда», не говоря уж о русской пьесе XIX века. Но она, конечно, права в том, что рассказы Чехова находятся скорее в тени. В предисловии к сборнику рассказов Чехова Ричард Форд пишет, как он боролся с этими рассказами, пока не дорос до понимания того, что их простота обманчива. В молодости вы ждете, что великие писатели придут к вам, опоясав свои произведения бубенчиками, иначе вы в них ничего не понимаете, а в этих рассказах никаких бубенчиков нет.

Самое удивительное в письмах Чехова – это почти полное отсутствие каких-либо страстей. Время от времени он пишет кому-нибудь, что закончил очередную бездарную пьесу или что никак не может это сделать, «Пьесу я кончил. Называется она так: „Чайка“. Вышло не ахти. Вообще говоря, я драматург неважный», – пишет он Суворину. О «Трёх сестрах» он отзывается так: «не пьеса, а скучная, крымская чепуха». Он был бы потрясен, если бы узнал, как все получится на самом деле. Главной страстью его жизни была проза. И деньги. Он всем подряд рассказывает, как много всего купил за небольшие деньги и как много можно было бы еще накупить. В письмах Чехова полно полезных советов, причем со временем они не потеряли ценности. «Спать с бабой, дышать ей в рот <…> выносить ее логику, не отходить от нее ни на шаг – и всё это из-за чего! Воспитанные же [люди] в этом отношении не так кухонны». Он, конечно, прав. Толку в этом нет никакого. Но ведь после нескольких лет совместной жизни невольно привыкаешь.

Но пишет Чехов не только о лошадином поте, но и о современной литературной жизни. О деньгах, конечно, тоже хватает. Но Чехов и слухи пересказывает, и о благотворительности рассуждает, и о славе. (Чехова узнавали везде, где бы он ни появился.) Но я не видел другого гения, который не обращал внимания на свой безмерный талант, даже не замечал его.

На десерт вы находите неприятные, но забавные биографические детали. «Третьего дня я был у Л.Н. Толстого, – пишет он Горькому. – Он очень хвалил Вас, сказал, что Вы „замечательный писатель“. Ему нравятся Ваша „Ярмарка“ и „В степи“ и не нравится „Мальва“». Как вы понимаете, в этом письме Горький обратил внимание только на последние три слова и так опечалился, что весь день не вставал с постели.

В этом месяце книжные полки послужили мне именно так, как должны. Дочитав Чехова, я припомнил вроде когда-то купленную книгу Джанет Малкольм, которая путешествовала по России по чеховским местам. Я ее нашел и прочитал. И с удовольствием прочитал. Иногда забываешь, нехорошие литературные критики могут умно писать не только о книгах, но еще о людях и жизни. Вот чудесное наблюдение, где она связывает свои эмоции от возвращения потерянной сумки с впечатлениями от поездки: «[Наш дом] там, где что-то происходит, где мы переживаем нечто новое… Только столкнувшись с мелкими дорожными неприятностями, мы выходим из транса праздного путешествия, снова чувствуя резковатый привкус реальности». Я, правда, никак не могу понять, почему она считает, что читать переписку Чехова с Ольгой Книппер – «сплошное удовольствие». Я, конечно, читал только письма самого Чехова, но, похоже, она превратила взрослого человека в вечно сюсюкающего младенца. «Милая моя, дуся», «Милый дусик мой», «Собака моя», «Собачка, милый мой песик», «Милая собака», «Милый мой зяблик», «Будь здорова, лошадка»… Господи, ну держи ты себя в руках! Ты же знаковая личность русской культуры.

За время недолгого брака Книппер и Чехов виделись редко (она играла в театре в Санкт-Петербурге, а он жил в Ялте), и Малкольм не без сожаления замечает, что знаменитым людям, живущим в обычном браке, нет нужды часто переписываться, и тем самым они лишают биографов ценного материала. Но судя по всему, стоит обязать супругов находиться рядом друг с другом 24 часа в сутки, 365 дней в году, если только у одного из них возникнет желание назвать другого в письме зябликом, лошадкой или собакой.

Однако Малкольм так захвачена своей работой, что в недостатках видит не недостатки, а удачные решения – или, по крайней мере, характерные черты. Есть такой пьедестал – я не знаю никого, кто бы его видел, но он точно есть, – на который можно забраться, и тогда люди уже не будут объяснять, что чего-то делать нельзя, что вы чего-то не умеете, зато они будут удивляться, как в вашей работе появилось нечто напоминающее бесполезную деталь. Это произошло с Бобом Диланом, о котором Кристофер Рикс написал книгу. Рикс анализирует песню, в которой ему не понравится одна рифма (что-то на уровне «кровь/любовь»), но в итоге он находит в ней глубочайший смысл, представляя ее как очередное свидетельство гениальности Дилана. Он даже не допускал такой мысли, что Дилан мог просто решить: «Ну и хрен с ним. Сойдет». Малкольм делает похожую ошибку, хотя и более осознанно, рассуждая о «резких» и «необъяснимых» изменениях в характерах героев чеховских рассказов: «проходит время, и новаторство великого писателя перестают воспринимать как ошибку». Вы простите, я еще не дорос до того, чтобы воспринимать подобное новаторство, и мне хотелось бы попросить госпожу Малкольм уточнить, сколько именно времени должно пройти? Хотя бы навскидку. Полгода? Два года? Если честно, дольше мне бы ждать не хотелось.

Вверх


главная библиотекам читателям мир библиотек infolook виртуальная справка читальный зал
новости библиоnet форум конкурсы биржа труда регистрация поиск по порталу


О портале | Карта портала | Почта: info@library.ru

При полном или частичном использовании материалов
активная ссылка на портал LIBRARY.RU обязательна

 
  Rambler's Top100
© АНО «Институт информационных инициатив»
© Российская государственная библиотека для молодежи